Сверху и снизу - Страница 40


К оглавлению

40

— Самая главная причина, однако, заключается в том, что мне это доставляет удовольствие.

Я со злостью смотрю на него и открываю рот, чтобы высказать все, что о нем думаю, но М. прерывает меня:

— Пока не время. — Он принимается за другую руку. — Лучше немного помолчите. Я знаю, что вы сердитесь на меня и готовы разорвать меня на куски, но всему свое время. За ваши страдания я приготовил вам награду. — Сняв последний бинт, он бросает его в сторону. Теперь на полу валяются десятка два бинтов. Мое одеревеневшее тело сейчас уже совсем отошло. Как ни странно, у меня совсем нет желания встать, посмотреть, который час, или хотя бы дать волю своему гневу. Я чувствую себя совершенно измученной, словно только что вернулась из какого-то далекого путешествия или получила отсрочку смертного приговора. Сейчас все, что мне нужно, — это и дальше оставаться под теплым одеялом, где я чувствую себя в безопасности.

Подойдя к письменному столу, М. возвращается с какими-то бумагами.

— Незадолго до смерти Фрэнни передала их мне. Это что-то вроде короткого рассказа. Тогда ей было четырнадцать лет, а через несколько месяцев погибли ваши родители и она переехала жить к вам. Первоначально этот отрывок был в ее дневнике; потом она его уничтожила и также хотела уничтожить копию, но я ей помешал, забрав бумаги в свой кабинет в колледже.

М. подает мне листы.

— То, что здесь написано, многое объяснит вам насчет вашей сестры. Думаю, вы сочтете это справедливой наградой за испытанные страдания.

Насмешливо поклонившись, М. покидает комнату, и я, бросив взгляд на первую страницу, начинаю читать.

Глава 15

ФРЭНСИС ТИББС ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД ФРЭННИ

Первое, что во мне замечают, — это что у меня короткие, очень короткие, не более сантиметра, и жесткие, торчащие во все стороны волосы. В этом не было бы ничего необычного, если бы я не была девочкой или же хотя бы жила в Дэвисе, штат Калифорния, где никого не волнует, как ты выглядишь.

Но теперь мы с родителями живем в Монтане, где девочка, похожая на мальчика,это нечто не совсем обычное. Когда я начала подрезать волосысначала на четыре дюйма снизу, через две недели еще на четыре по бокам, потом еще на дюйм или два, когда выдалось неудачное воскресенье, и еще на два, когда пошел дождь,мама ничего не сказала. Было похоже на то, что она вообще ничего не заметила, как будто я все четырнадцать лет проходила обкромсанной. Папа, правда, заметил. Еще он сказал, что так я выгляжу неряшливо, тем более что я всегда ношу джинсы и вышитую бисером куртку. Еще он сказал, чтобы я снова отрастила волосы, и тут же забыл об этом, вспомнив только через полтора месяца, когда за обедом оторвал взгляд от тарелки с картошкой и заметил: «Разве я не говорил, чтобы ты перестала стричь волосы?» Потом он снова забыл о моих волосах, в то время как мама сидела, гоняя морковь по тарелке, не слушая, не обращая на нас внимания, и это меня взбесило — то, что она больше не является членом семьи,я чуть не сказала: «Перестань играть с едой!», но так как она моя мама, я все-таки решила промолчать.

Когда папа объявил всем, что мы переезжаем в Монтану, первое, что я подумала — вот ведь как жизнь обернулась! И сразу представила себе то, чего не увидишь в Калифорнии: пыльные дороги, деревянные тротуары, дети в широкополых шляпах и выцветших комбинезонах, не имеющие даже представления об Эм-Ти-Ви, Мадонне или Джоан Джетт. Монтана казалась мне совершенно оторванной от жизни, от залитых неоном универмагов, видеоигр и Джоя Уокера в черной кожаной куртке и высоких кроссовках «рибок» — мальчика, о котором я постоянно мечтала и которого едва не поцеловала в Дэвисе на Восьмой улице. Но даже до переезда в Монтану все у меня изменилось, и Джой Уокер теперь даже не узнал бы меня с этими короткими волосами.

Вот что сообщила мама, когда мы собирались поехать сюда: Монтанаэто равнина; ты смотришь вдаль и не видишь ничего, кроме ясного голубого неба и бесконечных коричневых холмов. В ответ папа только проворчал, что туман его достал и надо сменить обстановку. Но я знаю, почему мы на самом деле снялись с насиженного места, хотя об этом и не говорили вслух: мы уезжаем, чтобы все забыть. Может быть, мои родители думали, что воспоминания затеряются в бесчисленных холмах, растворятся в бесконечных пространствах Монтаны, чего никогда не произошло бы в Дэвисе с его пронизывающим январским туманом, укрывающим все своим таинственным серым покрывалом.

Увы, ясное небо не помогло. Не важно, что ты делаешь, не важно, где находишься,прошлое по-прежнему с тобой и появляется в самое неожиданное время. Это как машины в Монтане. Люди здесь не знают, как обращаться с машинами. Вы можете ехать очень долго, и кругом нет ничего, кроме земли, — разве что одна-две коровы; но вдруг, словно из ниоткуда, возникает брошенный «шевроле», ржавый, без двери, или старый «форд»-пикап с разбитыми фарами, и все это на обочине, в кювете, лежит вверх ногами. Каждый раз, когда мы проезжаем мимо этих машин, я думаю о вымерших животных, из-за чего следующие несколько миль не могу сосредоточиться… Это должно что-то значить, но я не знаю что. Иногда мне хочется, чтобы здесь была Нора, моя старшая сестра,она могла бы объяснить мне ситуацию с машинами, но без нее все приходится додумывать самой. В Калифорнии не бросают машины на дороге. Так бывает только в Монтанекак туман в Дэвисе; и то и другое напоминает о вещах, о которых хочется забыть.

* * *

Сразу после того, как мы сюда переехали, я решила хорошо учиться в школе, чтобы облегчить жизнь родителям. Я занимаюсь намного больше, и в то время, как мои волосы становятся короче, оценки все улучшаются. Когда я показываю маме свой дневник, она мечтательно улыбается и говорит: «Это замечательно, милая», а потом отворачивается, и я уверена, что она уже забыла об этом, забыла обо мне. Зато она всегда помнит, что Билли, моего младшего брата, больше нет.

40